Послание Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) и Священного Синода при нем от 16/19 июля 1927 года, так называемая Декларация, в церковно-исторической литературе упоминалось так часто и рассматривалось со всех возможных сторон так многократно и чаще всего так однобоко, что истинный смысл его и ситуации вокруг него подернулись довольно плотной завесой. Объяснение этому простое. В отличие от Московской Патриархии Зарубежная Церковь на всем протяжении своего существования имела достаточно прочную издательскую базу. Это позволяло ей десятилетиями печатать множество продукции с соответствующей трактовкой своей истории.

 Во многих работах зарубежных исследователей присутствует все: начиная от неточностей и кончая замалчиваниями, искажениями и подлогами. Говорю это с полной ответственностью и готов аргументировать это заявление с документами на руках.

 Большинство работ на эту тему, появившихся в последние годы в России, идя в русле открытых зарубежных источников, совершают, возможно, неосознанно, огромную тактическую ошибку и также не могут использоваться для ознакомления ни с историей, ни с современным положением Зарубежной Церкви.

 Поэтому в преддверии ожидаемого начала диалога между Русской Зарубежной Церковью и Московской Патриархией есть смысл еще раз, отрешившись от юрисдикционных привязанностей, обозреть этот документ, являющийся основным камнем преткновения между нашими Церквами.

 Предыстория

 Еще 28/V-10/VI-1926 года митрополит Сергий составил «Проект обращения к православным архипастырям и пастырям», который протопресвитер Михаил Польский назвал «Проектом обращения к советской власти».1
Это обращение было приложением к его одновременному ходатайству в Комиссариат Внутренних Дел о легализации церковных органов и вообще всей церковной структуры . Центральным содержанием ходатайства было:

«...Зарегистрировать меня, Сергия, митрополита Нижегородского (гр. Страгородского) в качестве временно исправляющего должность Местоблюстителя Московского Патриаршего Престола (я подписываюсь за Патриаршего Местоблюстителя) и мою Канцелярию Московской Патриархии в составе заведующего и секретарей от двух до четырех, а также переписчиков в нужном количестве, с правом иметь бланки и печать. Местопребывание мое и Канцелярии в Нижнем Новгороде временно, с тем, чтобы по мере надобности впоследствии Канцелярия могла переселиться в Москву. Личный состав Канцелярии будет представлен по получении общего разрешения дополнительно.
2. Дать распоряжение о зарегистрировании местными административными органами местной староцерковнической иерархии: епархиальных и викарных архиереев с правом иметь при себе Канцелярию (если нет других вспомогательных органов управления, как-то: епархиальных, викариатских, пресвитерских советов и под.), пользоваться бланками и печатью...
3. Впредь до Поместного Собора и до организации коллективного при Патриархе Управления, прошу разрешить мне для обсуждения возникающих церковно-канонических вопросов время от времени собирать небольшие собрания архиереев (от 5 до 15 человек) в Москве и других городах, преимущественно там, где возникает вопрос (под моим председательством или под председательством другого архиерея под моею ответственностью). О таких собраниях и о принятых на них решениях своевременно будет осведомляться местная администрация.
4. Прошу разрешить мне при упомянутой выше Канцелярии издание периодического «Вестника Московской Патриархии» для осведомления приходских общин о ходе церковной жизни, о распоряжениях церковной власти и для помещения статей по церковно-вероучительным вопросам.
5. Прошу староцерковническому обществу разрешить организацию духовного образования, как высшего (вроде Духовных Академий), так и среднего (пастырских школ или пастырских курсов и под.), для лиц старше 18 лет. В случае общего разрешения по п.п. 4, 5 представляем мы своевременно проспекты и другие нужные сведения» .

 Прилагавшееся к этому документу «Обращение» в основном повторяло проблемы, стоявшие перед Церковью в то время4.

Но, были там и весьма примечательные слова, говорящие не о беспредельной гибкости митрополита Сергия перед советской властью.

«Будучи искренними до конца, - говорится в этом Обращении, - мы не можем замалчивать того противоречия, какое существует между нами, православными, и коммунистами-большевиками, управляющими Союзом...
Обещая полную лояльность, обязательную для всех граждан Союза, мы, представители церковной иерархии, не можем взять на себя каких-либо особых обязательств для доказательства нашей лояльности.
Не можем взять на себя, например, наблюдения за политическими партиями наших единоверцев... Здесь требуют выяснения наши отношения к русскому духовенству, ушедшему за границу с эмигрантами и там образовавшему из себя как бы филиальное отделение Русской Церкви...
Обрушиться на заграничное духовенство за его неверность сов. Союзу какими-нибудь церковными наказаниями, было бы ни с чем не сообразно и давало бы дало бы только лишний повод говорить о принуждении к тому советской властью. Но выразить наш полный разрыв с таким политиканствующим духовенством и тем оградить себя на будущее время от ответственности за это политиканство и желательно и вполне возможно...»5.

 Вскоре митрополит Сергий напрямую обращается с особым посланием к зарубежным иерархам. В этом письме митроп. Сергия, в частности, пишет:

 «Дорогие мои Святители,
...Не знаю, из кого состоят наш Синод и Собор и какие их полномочия. Не знаю я и предмета разногласий между Синодом и митрополитом Евлогием. Ясно, что судьей между Вами я быть не могу.
Ваше письмо дает мне повод поставить общий вопрос: может ли вообще Московская Патриархия быть руководительницей церковной жизни православных эмигрантов, когда между нами фактически нет отношений?
Мне думается, польза самого церковного дела требует, чтобы Вы или общим согласием создали для себя центральный орган церковного управления, достаточно авторитетный, чтобы разрешать все недоразумения и разногласия... или же если такого органа, общепризнанного всею эмиграцией, создать по-видимому нельзя, то уже лучше покориться воле Божией, признать, что отдельного существования эмигрантская Церковь устроить себе не может, и потому всем Вам пришло время встать на почву канонов и подчиниться (допустим временно) местной православной власти...»6.

 Из этого письма совершенно очевидно, что:

• 1) зарубежное церковное управление до сих пор было неканоническим;
• 2) заграничный церковный центр был создан искусственно.

 Но самое курьезное заключается в том, какое постановление вынес по поводу этого письма м. Сергия заграничный Архиерейский Синод:8

 «Признать, что Митрополит Сергий признает, что все дела Заграничной Церкви должны окончательно решаться Русским Заграничным Церковным Правительством, каковым является Архиерейский Собор и его Синод...» .

 Тут уже речь идет о недобросовестности не частного лица, пусть и в протоиерейском сане, а о недобросовестности самого Архиерейского Синода.

 Здесь уместно сказать, что это письмо, отправленное м. Сергием собратьям-архиереям за границу доверительно, было опубликовано в прессе10.

 Эта элементарная непорядочность вызвала одно из главных обвинений м. Сергия со стороны советских властей, на основе которых он был арестован (см. ниже).

 20 мая 1927 года Комиссариат Юстиции легализовал «Временный Патриарший Синод при митрополите Сергии», а 14 июля м. Сергий и Его Синод, игнорируя Архиерейский зарубежный Синод, отправили м. Евлогию, как «Управляющему русскими церквами в Западной Европе», и в его лице всем зарубежным священнослужителям, Указ № 93 с предложением дать письменное обязательство, что данное лицо "состоя в ведении Московской Патриархии, не допустит в своей общественной, в особенности церковной деятельности, ничего такого, что может быть принято за выражение нелояльности к Советскому Правительств;
не согласные дать такое обязательство или его нарушившие, увольняются от должности и исключаются из состава клира в ведении Московской Патриархии"11.

 В сопроводительном письме м. Сергий обращает внимание м. Евлогия на то, что тот не исполнил Постановления об упразднении ВРЦУ:

 «22 апреля (5 мая 922 года - сост.) состоялось постановление Св. Патриарха Тихона и Священного Синода, коим упразднено Высшее Церковное Управление Русской Церкви заграницей, ввиду, главным образом, его политических выступлений; попечение об означенных церквах возложено на Ваше Высокопреосвященство, с поручением Вам представить свои соображения о дальнейшем устройстве церковного управления заграницей.
Данное Вам поручение осталось неисполненным, ни в 1922 г. (может быть вследствие того, что Святейший был тогда изолирован, ни в 1923 г., когда Святейший снова стал во главе Управления Русской Церковью. Между тем, указанное ВЦУ возродилось и кажется не без Вашего содействия...».

 По-существу текста

 Итак, 29 июля 1927 года (по новому стилю) митрополит Сергий опубликовал свое печально известное Послание, вошедшее в церковную историю под именем Декларации м. Сергия.13

 Отметим сразу же: Декларация эта на сегодня уже имеет чисто исторический интерес, не более.
 Дальнейший материал по этой теме имеет целью лишь показать, что даже на советское время обвинения Патриархии в «сергианской ереси», раздающиеся со страниц зарубежной печати даже сегодня, не имели под собой ни малейшего основания.

 Два пункта этого послания неприятно поразили церковное сознание членов Русской Православной Церкви и на Родине и за рубежом:

1. «Выразим всенародно нашу благодарность и советскому правительству за такое внимание к духовным нуждам православного населения, а вместе с тем заверим правительство, что мы не употребим во зло оказанного нам доверия».
2. «Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой -наши радости и успехи, а неудачи - наши неудачи».
   

 Мысли на первый взгляд действительно не из приятных. Но при толковании их все же нельзя использовать неблаговидный прием: смешение понятий. За рубежом уже аксиомой является такое толкование:

 «Митроп. Сергий, мол, от лица Церкви заявил в своей декларации, что радости советской власти сладости Церкви, а ее неудачи - церковные неудачи».

 Но ведь это чистейшее недоразумение! Тем не менее, такое толкование присутствует и в Соловецком послании, и в «Окружном Послании» Зарубежного Собора,14 и во многих других работах, им же несть числа. И лишь по простой причине невнимательного чтения. Или: незнания грамматики русского языка. Или: по причине сознательного искажения.

 Соловецкие епископы, анализируя эту фразу, пишут:
«Мысль о подчинении Церкви гражданским установлениям выражена в такой категорической и безоговорочной форме, которая легко может быть понята в смысле полного сплетения Церкви и Государства. Церковь не может взять на себя перед Государством (какова бы ни была в последнем форма правления) обязательства считать „все радости и успехи государства - Своими радостями и успехами, а все неудачи -Своими неудачами", ибо всякое Правительство15 может иногда принимать решения безрассудные, несправедливые и жестокие, которым Церковь бывает вынуждена подчиниться, но не может им радоваться или одобрять. В задачу настоящего Правительства входит искоренение религии, но успехи его в этом направлении. Церковь не может признать своими успехами».16

 Но дает ли вторая фраза из текста Декларации основание для такого толкования? Абсолютно нет и вот почему. Во-первых, в ней ни намеком не содержится мысль о «подчинении гражданским властям». Ни в категорической, ни в безоговорочной форме. О властях здесь и речи нет. О государстве, кстати, тоже. А «радости и успехи» по прямому стилистическому смыслу отнесены к Родине, которая у нас одна, и которая не связана неразрывными узами с формой государственного управления или той или иной властью.

 Слово «которой» соединяет «радости и успехи» только с Родиной и ни с чем иным. Успехи же Родины, народа, которые слагаются из материальных и духовных показателей, не могут не радовать Церковь, по чьей бы инициативе они ни приходили. И всякое другое толкование будет выглядеть либо как невольное искажение, либо как сознательная фальсификация.

 И тогда в письме соловчан все становится на свое место. Да, советская власть может иногда принимать решения жестокие, которым Церковь бывает вынуждена подчиниться... Что и делала Патриархия, но она никогда не радовалась успехам гонителей Церкви.

 Можно заметить здесь, что эта фраза была сформулирована как будто по благодатному озарению: большевики ее поняли именно так, как до сих пор толкуют в Зарубежной Церкви, не считающей Патриархию вообще Церковью, а на самом деле ни малейших оснований у них для такого понимания не было.

 Что касается первой «соблазнительной» фразы, о благодарности Советскому правительству, то здесь во всех исключительно критических отзывах присутствует явная недобросовестность: либо спускается, как в соловецком отзыве, либо игнорируется, как делается за рубежом, слово «такое», чем опять же в корне изменяется смысл. Слово «такое» указывает не на вообще «отношение власти к Церкви», а на частное ее проявление, и именно: легализацию церковного управления, о чем и говорится в предыдущем параграфе. И не более. Та же самая ошибка присутствует и в «Окружном Послании» Зарубежного Собора.

 Вопреки прямому смыслу слов м. Сергия, здесь говорится:
«Оно (послание - сост.) призывает нас „выразить всенародно нашу благодарность" советской власти „за такое внимание к духовным нуждам православного населения», признавать ее законной, повиноваться ей „не только из за страха, но и по совести" (Рим. 13, 5), „сознавать советский союз гражданской родиной, радости и успехи которого - наши радости и успехи, а неудачи - наши неудачи"...».17

В интерпретации «Окружного Послания» текст Декларации уже просто фальсифицирован. Слову «который» придана форма, которая в корне меняет смысл. В этом виде «радости и успехи» действительно уже относятся к Советскому Союзу, а не к Родине, чего в самой Декларации нет.

 Лично м. Сергий в беседе с м. Елевферием дал этим словам следующее толкование, и мы не имеем права искажать смысл и понимать их иначе.
«- Что особенно взволновало русскую эмиграцию в вашей декларации - это ваши слова: „радости и успехи власти - наши радости и успехи, а неудачи - наши неудачи". Вы не можете себе представить, какое негодование возбудили в ней эти слова против вас, - сказал я ему, прохаживаясь с ним в его келий.
Он остановился, вскинул на меня свой пристальный взгляд и с едва заметной на лице улыбкой спросил меня:
- вы читали мою декларацию?
-А как же? Читал.
-Там ведь нет тех слов, какие вы мне приписываете. Там есть: „радости и успехи нашей родины - наши радости и успехи, неудачи ее -наши неудачи". Если будут на нашей Родине неурожай, голод, повальные болезни, кровавые междоусобицы, ослабляющие наш народ, то, конечно, этому народному горю мы не будем радоваться. А если, под управлением Советской власти, страна наша будет преуспевать, богатеть, улучшаться, то мы этими успехами не будем огорчаться, как огорчались враги Советской Республики. Но, разумеется, если в стране нашей будет увеличиваться неверие. Церковь будет преследоваться, то мы не можем этому радоваться, как об этом заявлено мною в письме от 1/14 марта 1929 года»18.

 Проблема легализации

 Причиной появления Декларации в изложении о. Михаила Польского19 являлось то, что арестованный за отказ принять легализацию на условиях большевиков м. Сергий купил себе свободу отступлением от своих принципов. Неверно в корне.

 Легализация нужна была, ее добивалась не советская власть, для которой от нее было ни холодно ни жарко, а само церковное руководство, и лишь м. Сергию с большим трудом и тяжелыми уступками удалось ее достичь.

 Легализация нужна была самой Церкви, чтобы положить конец анархии в Церкви и охранить ее от произвола местных властей, но никак не власть навязывала легализацию м. Сергию. Если бы легализация была нужна советской власти, то что ей мешало объявить ее в одностороннем порядке? Но правда - в другом:

 «Сам митрополит Сергий просил Советскую власть признать Патриаршую Церковь законно существующей религиозной общиной, внутренне управляемой по своим правилам и, с своей стороны, дать обязательство, что возглавляемая им Церковь ни явно, ни тайно, не будет выступать против Советской власти».20

 Что же касается ареста м. Сергия, то в качестве обвинения фигурировало его нелегальное письменное сношение с зарубежными иерархами, с предъявлением фотографии его письма.21

 Это мнение полностью соответствует и заметке в официальном синодальном органе Зарубежной Церкви. Здесь говорится:

 «Пребывая в Москве, Митрополит Сергий совершает церковные службы, на которые стекаются массы молящихся. Можем определенно сообщить, что Митрополит Сергий был арестован в связи с заграничной церковной смутой...
Не можем не выразить возмущения против опубликования в парижской печати письма Митрополита Сергия, присланного доверительно.
Оно было послано перед этим только трем архиереям, в совершенно секретном порядке. Чтобы снять с себя вину за это опубликование, письмо было переслано сначала в Ригу, в газету „Сегодня", а затем уже оттуда было перепечатано в „Возрождении"».

 Этот же факт подтверждает и митроп. Елевферий. Он пишет:
«За границей существует убеждение, что м. Сергий свое первое послание составил в темнице, во время четвертого заключения, под давлением большевиков, приняв в него в готовой их формулировке некоторые их пожелания, за что и получил свободу. А в действительности со слов мне самого м. Сергия было так.
Соглашение со властями о легализации Церкви уже состоялось, послание было уже заготовлено, как вдруг его вызывают в Г.П.У. Там ему предъявили обвинение в нелегальном письменном сношении с эмигрантскими иерархами и в доказательство показали ему фотографию его частного письма, пересланного в частном порядке одному иерарху, впоследствии сделавшегося (?!) известным почти во всей заграничной церковной среде, и за это его, Заместителя, Председателя Синода, Митрополита, посадили в тюрьму, где он просидел назначенное ему время и уже по выходе опубликовал свою ранее заготовленную декларацию».23

 Кто же из троих адресатов (м. Антоний, м. Евлогий или «иерарх, впоследствии сделавшийся известным почти во всей заграничной церковной среде») мог не только выдать письмо в печать, но и дать его сфотографировать? Ведь этот «кто-то» был явно из зарубежного церковного руководства!

 Что касается условий, в каких эта декларация появилась на свет, об этом тоже приводит свидетельство из личной беседы с м. Сергием м. Елевферий:
«В моей полной свободе в этом акте можно убедиться, проверив даты поставленную на заготовленном уже мною послании пред всаждением в тюрьму и дату освобождения меня из тюрьмы. Это можно узнать в нашем Синодальном архиве.
Это было сказано с такою определенностью, которая не оставляла ни малейшего в том сомнения.
А вообще-то в своих актах по сношению с заграничною Церковью Вы свободны?
-Полной свободы, конечно, здесь нет. Составленные определения по делам заграницы мы представляем власти для прочтения и сведения, и только после того отправляем.
-Это-то понятно..., но не вставляет ли власть в текст Вашего акта чего-либо от себя, чтобы Вы приняли это за свое?
-Не-е-ет.
И это „нет" сказано им в таком тоне, в котором едва-едва слышался отголосок душевной обиды, но спокойном и настолько твердом, что я не ощутил никакого сомнения в сказанном.
- Конечно, - заговорил м. Сергий, - в представляемых власти, так
сказать для цензуры, предназначенных для заграницы наших официальных определениях власть может вычеркнуть себе неугодное, но добавлять в текст что-либо от себя, - этого не бывает. С этой стороны м ы в н у т р е н н о с в о б о д н ы, точно также, когда мы кого-либо из иерархов перемещаем с кафедры на кафедру, или командируем кого-либо
для известной цели, то мы спрашиваем а не будет ли препятствий в пропуске для него? Соли там не согласятся дать пропуск указанному лицу, мы назначаем кого-либо другого, нам подходящего; но от власти не бывает давления за известную личность. И здесь, с внутренней, канонической стороны мы свободны, так как все мы выбираем иерархов из своей среды».2

 Реакция Зарубежной Церкви на Декларацию

 Зарубежная Церковь, конечно же, не могла не отреагировать на Декларацию. Собор Архиереев Русской Православной Церкви Заграницей (ответ на декларацию м. Сергия), состоявшийся 9 сентября 1927 года, обратился к пастве с особым «Окружным Посланием», на которое мы уже ссылались выше. После изложения содержания Декларации и толкования его, толкования, надо сказать, предвзятого, что было отмечено выше, наконец-то открыто было высказано то, что в жизненных реалиях давно имело место, как говорят.

 «...Тщательно рассмотрев послание Заместителя Патриаршего Местоблюстителя и Временного Патриаршего Синода, и, приняв во внимание, что высшая церковная власть в России находится в тяжком пленении у врагов Церкви, несвободна в своих деяниях, а также то, что у нас нет возможности иметь с нею нормальные сношения, Священный Собор Архиереев Русской Православной Церкви заграницей определил:

• 1) Заграничная часть Всероссийской Церкви должна прекратить сношения с Московской церковной властью в виду невозможности нормальных сношений с нею и в виду порабощения ея безбожной советской властью, лишающей ее свободы в своих волеизъявлениях и канонического управления Церковью.. .»25.

 В этом постановлении, приведенном лишь частично, не чувствуется ни малейшей враждебности по отношению к собратьям на Родине и к м. Сергию в частности, но лишь стремление оградить их от возможных преследований со стороны советской власти, могущих последовать из-за принципиальной церковной (но одновременно и сугубо политической) позиции Зарубежной Церкви. То есть, совершенно отсутствует та враждебность к Патриархии, которая культивируется последней волной еврейской эмиграции в зарубежной церковной прессе.

 Реакция на Декларацию в России

 По поводу декларации м. Сергия высказывались, разумеется, не только за границей. Но и там и здесь (здесь, в данном случае, за рубежом, особенно) чаще всего цитируются документы или отдельные места документов, метающие громы и молнии в адрес ее автора. Попробуем восстановить истину.

 Осудившие

 Многие м. Сергия осудили. Прот. М. Польский приводит в качестве примера соловецких епископов, некоторые имена: митроп. Петра Крутицкого, митроп. Кирилла Казанского, митроп. Агафангела Ярославского, митроп. Иосифа Петроградского, архиеп. Серафима Углиц-кого, еп. Варлаама Пермского, еп. Евгения Ростовского, еп. Дамаскина Глуховского, архиеп. Пахомия Черниговского, еп. Аверкия, еп. Димитрия Гдовского, ей. Сергия Нарвского, еп. Василия Прилукского, еп. Виктора Глазовского, еп. Алексия Воронежского, еп. Иерофея Никольского.26 Можно было бы даже продолжить этот список.

 Остальными его «свидетелями» являются: священники, «неизвестный епископ», просто «неизвестный документ», «изгнанник с Ангары», «еп. Н.», анонимное «Воззвание», и опять «письмо неизвестного».

 Священников сразу оставим в покое, потому что, даже если бы о. Михаил привел свидетельства сотен священников, они ни о чем не сказали бы, поскольку еще в 1929 году их насчитывалось еще около или более 35 тысяч. Анонимов всех мастей тоже оставляем в стороне. Негоже в таком серьезном вопросе ссылаться на личность, которая боится поставить под своим документом свою подпись.

 Но... «осудили» еще не всегда надо понимать в смысле «отделились». Этим смешением особенно часто страдает о. Михаил Польский и это будет видно из дальнейших документов.

 Итак, многие осудили м. Сергия. Осудили и даже прислали ему письма с отказом от общения с ним. Или просто отделились безо всяких писем и заявлений. Такие письма принято называть «формулой отложения». Формула отложения петроградцев, например, гласит:

 «Посему, оставаясь по милости Божией, во всем послушными чадами единой, Святой, Соборной и Апостольской Церкви, и сохраняя апостольское преемство через патриаршего местоблюстителя Петра, митрополита Крутицкого, мы прекращаем каноническое общение с м. Сергием и со всеми, кого он возглавляет, и впредь до суда „совершенного собора местности", т. е. с участием всех православных епископов или до открытого и полного покаяния перед святою Церковью самого митрополита, сохраняем молитвенное общение лишь с теми, кто блюдет, „да не преступаются правила отец... и да не утратим по малу неприметно тол свободы, которую даровал нам ровню Своею Господь наш Иисус Христос освободитель всех человеков"» (из 8 правила 11 Вселенского Собора».28

 «Формула» подписана новомучеником еп. Димитрием Гдовским и Сергием Нарвским, без сомнения, не без ведома митрополита Иосифа, который поминается в литийном прошении в Зарубежной Церкви.

 (В скобках: история петроградского отделения от м. Сергия стоит в неразрывной связи с именем митроп. Иосифа. Первые шаги петроградцев на пути к отложению начинались вовсе не с недовольства декларацией, а с недовольства перемещением м. Иосифа (Петровых) на Одесскую кафедру. Это недовольство, кстати, подогревал и сам митрополит. Но... и здесь надо быть справедливым. Назначение м. Иосифа на Ленинградскую кафедру состоялось тоже распоряжением м. Сергия.
И если петроградцы приняли как должное назначение м. Иосифа на их кафедру от м. Сергия, то они должны были послушно принять от него и его перемещение.
Что касается самого м. Иосифа, то в документах, засвидетельствовавших процесс его окончательного отложения от м. Сергия, о Декларации речь вообще не идет. Говорится только о его недовольстве перемещением.
В образовании так наз. «иосифлянского раскола», вызванного перемещением епископата и, в частности, самого м. Иосифа, было виновато больное самолюбие митрополита. Митроп. Елевферий утверждает, что в конце концов свою неправоту м. Иосиф понял и сам и раскаялся перед м. Сергием,29 но это, кажется, не совсем верно.
Дополнительно о м. Иосифе - ниже).

 В формуле отложения Глазовской епархии говорится:

 «Временно, до покаяния и отречения м. Сергия от вылущенного им „воззвания"... воздержаться от общения с ним и солидарными с ним епископами» °.

 Епископ Никольский Иерофей в своей формуле отложения вовсе указывает, как на основание для прекращения общения с м. Сергием, такие пункты, которые никак нельзя представить в конкретном виде:
«Пока он м. Сергий т. е. был первым стражем порученного ему Патриаршего Престола, вся Церковь считала его своим руководителем, а когда он предпринял вольные начинания, неодобряемые ни народом церковным, ни собором епископов, ни благословением м. Петра, то никто не обязан идти путем его заблуждений»31.

 Грубая каноническая ошибка, положенная в основу всех этих приведенных формул, была повторена некоторыми другими архиереями, а впоследствии усилена руководством Зарубежной Церкви. Дело в том, что, во-первых, до Собора, о котором говорится в первой (петроградской) формуле, согласно 14 правилу Константинопольского двукратного Собора, никто не имеет права отлагаться от своего церковного руководителя.

 То же самое относится и к пресвитерам по отношению к епископам (пр. 13), и к епископам и митрополитам по отношению к патриархам (пр. 15). Созвучность постановлений даже текстуальная. Опять идет речь о действиях епископов и митрополитов «до соборного рассмотрения»...

 Во-вторых, покаяние, требуемое другой формулой от м. Сергия, возможно и необходимо, но только после того, как предстоящий Собор признает ошибки, нарушения или преступления м. Сергия.

 В-третьих, требование со стороны викарных архиереев покаяния от главы Церкви до решения по его делу Собора, есть вопиющее нарушение церковного порядка и дисциплины.

 В-четвертых, одобрение или неодобрение «вольных начинаний», на основании которых отложился еп. Иерофей, не подвергались никакому статистическому анализу на основе опроса всего церковного населения и мы не можем ничего определенного по этому поводу сказать. Да, было много недовольных, были смущенные, были неодоб-ряющие и даже категорические противники декларации, но в итоге вся Церковь осталась и пошла за м. Сергием.

 Продолжим о митроп. Иосифе. Его роль в петроградской трагедии была отмечена выше. Здесь - несколько слов о нем самом. В своем письме от 21 июля 1928 года архиеп. Иларион (Троицкий), тоже ново-мученик, выразил свое (определявшее мнение соловецких епископов) мнение по поводу нового «иосифлянского» раскола. Владыка пишет:

  «Что реку о всем. А то, что всем отделяющимся, я до крайней степени не сочувствую. Считаю их дело совершенно неосновательным, вздорным и крайне вредным. Не напрасно каноны 13-15 Двукр. Собора определяют черту, после которой отделение даже похвально, а до этой черты отделение есть церковное преступление. А по условиям текущего момента преступление весьма тяжкое.То или другое административное распоряжение, хотя и явно ошибочное, вовсе не есть „casus belly". Точно также и все касающееся внешнего права Церкви (т. е. касающееся отношения к государственной политике и под.) никогда не должно быть предметом раздора. Я ровно ничего не вижу в действиях митр. Сергия и Синода его, что бы превосходило меру снисхождения или терпения. Ну, а возьмите деятельность, хотя бы Синода с 1721 по 1917 г. Там, пожалуй, было больше сомнительного, и, однако ведь, не отделялись. А теперь будто смысл потеряли, удивительно, ничему не научились за последние годы, а пора бы, давно пора бы... Это большая беда...».32

 И это при том, что он сам видел всю глубину падения митроп. Сергия, что и отразил в своем письме к Н. Н. от 4 ноября 1927 года:

 «Все это вместе взятое и многое другое, видимое и слышимое, и заставляет живые верующие души настораживаться и внимательно всматриваться в развертывающуюся перед нами картину усаживания жены на зверя. Эти души чувствуют новую, небывалую опасность для Церкви христовой и, естественно, бьют тревогу. Они, в большей части своей, не спешат окончательным разрывом с церковными «прелюбодеями», в надежде, что совесть и не сожжена до конца, а потому возможны покаяние и исправление, т. е. отверженце начатого ими темного дела (имеется в виду м. .Сергий и его Синод - сост.). Сбудется ли это чаяние?' От души говорю подай, Господи! Но в самой глубине его нахожу сомнение и, однако, пока не ставлю точки над "i". Пусть поставит ее время, а точнее сказать Владыка времен»33.

 О самом митроп. Иосифе, отделившемся от законной церковной власти, архиеп. Иларион в том же июльском письме пишет:

 «...Ну, еще какие письма получил, то скажу так. Везде писаны пустяки, кто напротив пишет. Какую штуку выдумали. Он мол отступник. И как пишут, будто без ума они. Сами в яму попадают и за собой других тащат. А Осиповы письма (т. е. митроп. Иосифа - сост.) уж очень не понравились. Будто и не он пишет вовсе.
У него будто злоба какая. И самый главный грех тот, что его на другую должность перевели. Значит отступник. Это глупость. Что и других переводят, так что ж делать, поневоле делают, как им жить дома нельзя. Допреже по каким пустякам должность меняли и еще рады были, а теперь заскандалили. А теперь для пользы дела, не по интересу какому. Лучше дома жить, это что говорить, да от кого это зависит. С ним ничего не поделаешь, хоть об стенку лбом бейся, все то же будет. Значит, ругаются по пустякам и зря, вред себе и другим делают»34.

 Кстати сказать, в эскалации иосифлянского раскола приложили свою руку и зарубежные архиереи. В июле 1928 года митрополит Антоний каким-то образом сумел тайно переслать из-за границы письмо с призывом «всем верным архипастырям» примкнуть к Архиерейскому Синоду35.

 Надо сказать, что о. Михаил не идет по новому пути, когда старается в подтверждение своего утверждения привлечь правдами и неправдами всевозможные свидетельства.

 Таким приемом пользовались уже последователи митроп. Иосифа. Для поддержания (или создания) авторитета они начали составлять списки архиереев, которые якобы отделились от митр. Сергия и присоединились к их движению. Списки эти, конечно, не лежали в письменном ящике стола, а всеми возможными способами распространялись по стране.

 Таких списков было составлено в разное время и разными лицами несколько. Были списки, в которых числилось 18 архиереев, отошедших от м. Сергия, в других их было 26 или 28, а в одном списке - даже 88. В одном таком списке значится в числе раскольников даже еп. б. Лужский Мануил (Лемешевский), один из самых активный борцов против раскола митроп. Иосифа.

 Всякий слух, который хоть как-то говорил о недовольстве распоряжениями м. Сергия со стороны какого-либо архиерея, использовался ими в своих целях. Например, узнав, что митроп. Новгородский Арсений (Стадницкий) недоволен кое-какими действиями митроп. Сергия, о нем тут же распространили молву, что он состоит в числе оппозиционеров. Митроп. Арсению пришлось по этому поводу писать специальное письмо от 28 марта (10 апреля) 1928 года (оно будет приведено в этом сборнике ниже).

 Для поддержания раскола пользовались разными предсказаниями и сновидениями «блаженных», «юродивых». Одна из таких блаженных якобы видела во сне Божию Матерь и рядом с Нею епископа Димитрия (Гдовского, одного из самых активных деятелей и распространителей иосифлянского раскола).

 Она возложила якобы на него руку и что-то сказала ему к утверждению его в вере. Другие видели последователей м. Сергия в геене огненной, а последователей митроп. Иосифа, естественно, в великой славе.3

 Отец Михаил «пророчествами» и «видениями» не оперирует, но факты подтасовывает довольно часто. Итак, о подтасовках.

 Соловецкие епископы о Декларации

 Среди епископов, которые перечисляет о. Михаил, есть совершенно «мертвые» для него души. И во-первых, это, конечно, соловецкие епископы. Ни словом ни намеком не дают они оснований для отделения от м. Сергия. Вот что они пишут:

 "I. Мы одобряем самый факт обращения Высшего Церковного Учреждения к правительству с заверением о лояльности Церкви в отношении к Советской власти во всем, что касается гражданского законодательства и управления.
Подобные заверения, неоднократно высказанные Церковью в лице почившего патриарха Тихона, не рассеяли подозрительного отношения к Ней правительства. Поэтому повторение таких заверений представляется целесообразным.
II. Мы вполне искренно принимаем чисто политическую часть послания, а именно:
а) мы полагаем, что клир и прочие церковные деятели обязаны
подчиняться всем законам и правительственным распоряжениям, касающимся гражданского благоустройства государства;
б) мы полагаем, что тем более они не должны принимать никакого ни прямого, ни косвенного, ни тайного, ни явного участия в заговорах и организациях, имеющих целью ниспровержение существующего порядка и формы правления;
в) мы считаем совершенно недопустимым обращение Церкви к иноземным правительствам с целью подвигнуть их к вооруженному вмешательству во внутренние дела Союза для политического переворота в нашей стране;
г) вполне искренно принимая закон, устраняющий служителей культа от политической деятельности, мы полагаем, что священнослужитель как в своей открытой церковно-общественной деятельности, так и в интимной области пастырского воздействия на совесть верующих не должен ни одобрять, ни порицать действий правительства.
III. Но мы не можем принять и одобрить послание в его целом, по следующим соображениям:..
(Далее идут сами соображения).
IV. Наконец, мы находим Послание Патриаршего Синода недоговоренным, а потому недостаточным...»37.
Отвергая отдельную часть Декларации и политики митроп. Сергия, соловецкий епископат в принципе был согласен с его общей политикой. Об этом, кроме самого Послания говорит в своем донесении митроп. Сергию и прот. И. Шастов, тянувший трок вместе с соловецкими епископами во время написания этого Послания.
«По прочтении означенной декларации и суждению о ней было вынесено определенное заключение: декларацию надо считать необходимым актом, свидетельствующим лояльное отношение к государственной власти и не нарушающим ни догматического, ни канонического учения. А потому приемлемой „для нас"» .
Архиеп. Иларион (Троицкий) в ноябре 1927 года собрал в Соловецком лагере в келье архим. Феофана 15 архиереев и после обсуждения декларации было принято решение: оставаться в общении с митрополитом Сергием и осудить «иосифлян». «Никакого раскола! Будем хранить верность Православной Церкви в лице митр. Сергия»39.

 «Что бы ни стали нам говорить и кто бы ни был, мы должны на это смотреть, как на провокацию, желающую нас разделить с митр. Сергием и его Синодом, а потому мы должны держаться единства»4 .

 Виртуозные манипуляции производит над текстом этого соловецкого послания прот. М. Польский41. Этот документ он приводит в качестве доказательства, что епископат соловецкий ее не принял. Приводит урезанным и недобросовестно урезанным.

 Ни одним словом не упоминая об одобрении Декларации соловчанами в первых двух пунктах, он, опуская, кстати, нумерацию, чтобы читателю был незаметен пропуск, начинает его цитировать сразу с третьего пункта. А ведь не случайно приведенные выше первые два пункта поставлены авторами на первом месте. И о безблагодатности или о ереси м. Сергия и об отделении от него в этом послании нет и намека.

 Страдающие епископы ни словом не говорят в своем послании даже о преступлениях м. Сергия (созвучно с постановлением зарубежного Архиерейского Собора) и уж тем более не предают его анафеме и не отлагаются от него. Митроп. Елевферий, видевшийся с некоторыми из них в Москве в конце 1928 года лично, пишет:

 «Для меня не было ничего неожиданного, когда мне бывшие узники-иерархи сообщали, что там на Соловках, все исповедники, за печальным исключением трех, не имеющих силы и значения, из которых одного знаю я, стоят с м. Сергием и его Синодом. Особенно горячим поборником его является все тот же А. Илларион».

 Существует также мнение, что сделавшееся известным заграницею так называемое послание Соловецких узников, в действительности написано единолично одним протоиереем и распространялось в России без подписи иерархов»42.

 Митрополит Петр о Декларации

 Теперь о Местоблюстителе Митрополите Петре. Недалеко от него (пос. Хэ Обнорского района Тобольского округа) в ссылке находился и епископ Спасо-Клепиковский, викарий Рязанской епархии Василий (Беляев). Они вместе через газету ознакомились с текстом Декларации. О том, какое впечатление она произвела на Местоблюстителя, еп. Василий докладывал впоследствии митрон. Сергию:

 «...29 октября настоящего года (н. ст.) я возвратился из ссылки, которая до окончания ее, т. е. до 9 января 1929 г. (н. ст.) заменена минусом б43. С 1 августа по 23 сентября (н. ст.) я прожил в поселке Хэ Обнорского р-на Тобольского округа, вместе с митр. Петром, Местоблюстителем, и, по его поручению, должен Вам сообщить нижеследующее:

 Владыка получил возможность (из газ. „Известия") прочитать декларацию нынешнего Православного Синода и вынес от нее вполне удовлетворительное впечатление, добавив, что она является необходимым явлением настоящего момента, совершенно не касаясь ее некоторых абзацев. Владыка Митрополит просил передать его сердечный привет Митрополиту Сергию и всем знающим его44.

 И о. Михаил пишет о том же, но... искажая: «Еп. Василий, вик. Рязанский (11 ноября 1927 г.), вопреки другим известиям45 сообщает, что с 1 августа по 27 сент. был вместе с м. Петром на о. Хэ, и последний одобрил позицию м. Сергия»,46 но о том, что м. Петр одобрил именно декларацию, о. Михаил умалчивает.
«Другие известия», о которых говорит о. Михаил, заключаются опять же в анонимном свидетельстве некоего участника научной экспедиции П., которому м. Петр якобы дал устный отзыв о декларации:

 «Для первоиерарха подобное воззвание недопустимо. К тому же я не понимаю, зачем собран Синод, как я вижу из подписей под воззванием, из ненадежных лиц. Так, например, епископ Филипп форменный еретик. И мне предлагалось, в более приличных выражениях, подписать воззвание, я не согласился, за это и выслан. Я доверял м. Сергию и вижу, что ошибся»47.

 Вот два свидетельства: епископа, открытое, письменное и официальное, и «научного работника», анонимное, устное, частное... Отец Михаил предпочитает анонимное, поскольку оно укладывается в его схему.

 Митрополит Кирилл и другие о Декларации

 Митрополит Кирилл, которого старается о. Михаил представить своим союзником в обвинении Патриархии, писал: «Совершенную им (т. е. м. Сергием - сост.) по/дмену церковной власти, конечно нельзя назвать отпадением от Церкви, но это есть несомненно тягчайший грех, падение. Совершителей греха я на назову безблагодатными» .

 «Мирянам, - писал он, - принимать деятельное участие в церковной жизни приходов, возносящих имя митр. Сергия в качестве возглавляющего иерархию пастыря, не следует». Но если в данной местности нет «православного» храма, то они могут посещать богослужение и принимать Св. Тайны в храмах, подчиняющихся митр. Сергию .

 «Незадолго до своей кончины, последовавшей от укуса змеи в августе 1941 года, митр. Кирилл осознал свою ошибку (отделения от м. Сергия - сост.) и примирился с митр. Сергием, так долго ожидавшим его обращения»5 .

 Митроп. Агафангел, один из Заместителей Патриарха, инициатор Ярославско-Ленинградского откола, «за несколько времени до смерти формально заявил Синоду о своей ошибке и просил принять его в общение с Церковью: был принят и умер умиротворенным»51. Обстоятельства его покаяния выглядели таким образом.
3/16 мая к владыке Агафангелу прибыла для переговоров с ним посланная митроп. Сергием делегация в составе архиеп. Иувеналия (Масловского) и прот. Владимира Воробьева. Между ними состоялась душевная беседа, которая окончательно расположила митр. Агафангела к полному примирению с митроп. Сергием52.
Вслед за м. Агафангелом присоединились и трое его викариев: архиеп. Серафим, архиеп. Варлаам и еп. Евгений53.

 Епископ Виктор Глазовский. Примечательны слова архиеп. Илариона, сказанные им по поводу позиции еп. Виктора: «Я писал Вам, какой народ несдержанный пошел. Много ругаюсь я с таким народом. Который Глазовский (разумеется еп. Виктор - сост.), ну это прямо искушение одно. Говорить с ним не приведи Бог. У него все будто навыворот, и все говорит, что все родные за него, и ничто слушать не хочет. Про него писали много. Ну, совсем человек сбился и себя одного за правого почитает»54.

 Тем не менее, находясь на Соловках, под влиянием соловецких епископов, особенно владыки Илариона, согласился с его убеждениями и тоже присоединился к м. Сергию55. О своем присоединении он сообщил вятской пастве и сделал соответствующее распоряжение . Епископ Виктор, примиренный с м. Сергием, скончался в лагере же 19 апреля 1934 года57.

 Согласно утверждению о. Михаила Польского, Декларация была вредна для Церкви по следующим причинам, в том числе:

• 1) она легализовала только высшее Церковное Управление, но не епархиальное (стр. 39);
• 2) она усилила гонения на Церковь58.
  

 Во-первых, странно, что противник всякой легализации, о. Михаил негодует, что было легализовано только центральное Управление. Но и это неправда. В Послании м. Сергия от 31/XI1-1927 года, подписанном еще десятью епископами, говорится, что постепенно открываются Епархиальные Советы59.

 Во-вторых, ссылкой на то, что после Декларации были арестованы десяток епископов доказать, что они были арестованы из-за Декларации можно только для чукчи. Сам же о. Михаил признает, что «состав (епископов - сост.), принявших позицию м. Сергия и имевших кафедры, истреблен в порядке общего гонения, не взирая на их лояльность к главе Церкви. Одни, как м. Анатолий Одесский (Гри-сюк) умерли в тюрьмах и ссылках, другие, как м. Серафим (Мещеряков), арх. Ювеналий (Масловский), арх. Питирим (Крылов) и др. расстреляны, третьи, очень молодые епископы, как Иоанн (Широков). Серафим (Александров) Бакинский, Рафаил и др. до сего времени в тюрьмах и ссылках».60

 Прием, которым пользуется о. Михаил, равносилен тому, как перечислением арестованных в середине декабря 1926 года близких к м. Петру и проживавших в Москве архиереев (арх. Николай Владимирский, Пахомий Черниговский, Прокопий Херсонский, Гурий Иркутский, еп. Парфений Ананьевский, Дамаскин Глуховский, Тихон Гомельский, Варсонфий Каргопольский и др.) пытаться доказать, что их арест явился следствием распоряжения м. Петра о своих временных заместителях.

 Но и здесь о. Михаил не избежал недобросовестности. Дело в том, что некоторые из упомянутых им архиереев, как «жертвы декларации», - Сергий Нарвский, Евгений Ростовский, Кирилл Казанский - были сосланы еще до Декларации61.

 Примечательно также письмо (предсмертное) протоиерея Валентина Павловича Свенцицкого «Духовным моим детям», аргументы которого в период его противостояния митроп. Сергию часто цитируются противниками Московской Патриархии, но которое никогда не было опубликовано на Западе.

 Но прежде - его «старое» письмо митроп. Сергию от 12 января 1928 года. Тогда он был настоятелем одного из самых почитаемых храмов Москвы - «Никола Большой Крест».

 «Сознавая всю ответственность перед Господом за свою душу и за спасение душ вверенной мне паствы, с благословения Димитрия (Любимова), епископа Гдовского, я порываю каноническое и молитвенное общение с Вами и организовавшимся при Вас совещанием епископов, незаконно присвоившим себе наименование «Патриаршего Синода», а также со всеми, находящимися с Вами в каноническом общении, и не считаю Вас более Заместителем Местоблюстителя Патриаршего престола на следующих основаниях:

Декларация Ваша от 16(29) июля и все, что общеизвестно о Вашем управлении Церковью со времени издания «Декларации», с несомненностью устанавливает, что Вы ставите Церковь в ту же зависимость от гражданской власти, в которую хотели поставить Ее два первых «обновления», - вопреки священным канонам Церкви и декретам самой власти гражданской...»62.

 А теперь - «предсмертное» письмо:

«Духовным моим детям.
Ваш духовный отец сделал страшную духовную ошибку и тяжко согрешил. Три года тому назад я отделился от митрополита Сергия и увел свою паству из лона Православной Церкви. „Горе тому, через кого в мир приходит соблазн" (Мф. 18, 7), а я соблазнил многих. Ошибка моя заключалась в том, что свое личное разумение и свое личное чувство я поставил выше Соборного разума, выразившегося в священных канонах.
Я умираю. И перед лицом смерти сознаю этот свой страшный грех пред Святой Церковью и пред Вами. Простите меня ради Христа и вернитесь вместе со мною в лоно Православной Церкви, принеся покаяние в отпадении от Православия, в каковое вовлек я Вас. Кто из Вас не потерял в меня веру как в духовного руководителя, несмотря на это страшное мое заблуждение, тот пусть останется со мной в единении. Протоиерей Валентин Свенцицкий. 11 сентября 1931 г.»63.

 Таким образом, из всего внушительного списка о. Михаила остаются несколько никому на сегодня не известных человек, которые никак не могут представлять единодушно всей Церкви64 с ее 260 епископами, от которой якобы откололся м. Сергий.

 Все эти разговоры об узурпаторстве м. Сергием высшей церковной власти, о его отступлении от Православия и безблагодатности Московской Патриархии возникли значительно позднее, причем, странное совпадение: особая острота ненависти (!) против Московской Патриархии падает на послевоенное время и нынешнее, когда за рубеж выплеснулись две мощные волны эмигрантов из Союза, которые, вливаясь в Зарубежную Церковь, хотят показать себя более зарубежными, чем сами зарубежники, хотя некоторые из самых активных отрицателей Московской Патриархии в Советском Союзе не то, что не знали храмового порога, но многие из них были нормальными советскими комсомольцами.

 Окончание...

• ВКонтакте